Приезд
Веры внес в мою жизнь столько всего нового: что в первые дни я буквально потеряла
голову. Мне все казалось, что это — сон, сказка, розыгрыш. Словом, что угодно,
только не реальность. С какой стати ей хлопотать о давно оставленной в Москве
соседке по коммунальной квартире? Любой нормальный человек попытался бы забыть
все, связанное с нелегким прошлым, как кошмарный сон. И — на тебе!
В излечение, честно говоря, не очень верилось. Но вырваться на какое-то время
из замкнутого пространства, увидеть людей, свет — в прямом и переносном смысле
этого слова... Кто бы отказался от этого? Пожалуй, только тот, кто связан обязательствами
перед родителями, детьми, близкими. У меня же не было никого, кроме... Славы.
Но даже я понимала, насколько это несерьезно в плане будущего. Ирина? Дважды Вера
отправляла меня на машине к ней в гости. Этих двух раз оказалось вполне достаточно,
чтобы понять: мы отвыкли друг от друга. У Ирины была своя жизнь, работа, любимый...
Я же, наблюдая за Верой, задалась вопросом: что произошло с жестокой, циничной,
озлобленной на весь мир девчонкой, которая уехала отсюда? Откуда эта деловая хватка,
хорошие манеры, способность думать не только о своих, но и о чужих делах? В ответ
на мой прямой вопрос Вера пожала плечами и задумалась. Потом сказала:
- Знаешь, наверное, это в основном пример «гадов-капиталистов». Там, конечно,
своего дерьма хватает, но они мне показали, что можно быть добрыми — не добренькими,
а именно добрыми! — и милосердными, не впадая при этом в слюнявую сентиментальность.
И сочетать это с высоким профессионализмом, прекрасным знанием дела и всем прочим.
Они не швыряют деньги на благотворительность вообще, как у нас — нищему в шапку.
Просто, например, бесплатно лечат в какой-то клинике вполне определенное число
бедных. На это существует специальный фонд. А для людей состоятельных — плата
настоящая.
- А как с твоим кредо, что теперь все мужчины будут платить? — не удержалась я.
Злая становлюсь, ядовитая. Возраст, наверное. Или комплекс калеки.
Вера, однако, не обиделась:
- А с моим кредо все по-прежнему. Только продаю совершенно другое. Там, в Америке,
я поняла, что торговать собою можно только в двух случаях. Если больше ничего
не умеешь делать и если иначе можно умереть с голоду: другой работы нет. И еще
спасибо Семену, он буквально заставил меня учиться. Сказал, что не даст развода,
пока я не начну свободно говорит по-английски и не получу специальность. Вот я
и изучила гостиничное дело. А потом встретила своего второго мужа. Он, кстати,
до сих пор считает, что отбил меня у Семена. Так что замуж я выходила очень романтично,
через неделю после развода. Друзья Софы, юристы, составили мне брачный контракт.
- А почему вы развелись?
- По его глупости. Возможно, я была не очень хорошей женой: меня гораздо больше
интересовала работа, чем дом. А он и женился-то на русской, потому что наши бабы,
во-первых, влюбляются во все тамошние домашние чудеса и сидят дома, играют в стиральные
машины, электроножи, супердуховки. А во-вторых: у нас же положено, чтобы женщина
по дому делала все. А там, если муж отказывается, скажем, подстригать газон или
оплачивать счета — он уже бездельник и ничем не помогает жене по дому.
- Твой муж не оплачивал счета?
- Нет, страшно злился, если я не ждала его дома с готовым ужином и шлепанцами.
Как будто трудно достать из морозилки бифштекс и сунуть его в духовку! Нет, ужин
должен быть в столовой, при парадной сервировке, со свечами. Каждый вечер! А мне
было интереснее сидеть у него в магазине и учиться коммерции. Так что скандалили
каждую неделю. А потом он перебрал лишнего и стукнул меня пару раз. Вот за эти
два синяка я и получила почти миллион. Там такие порядки.
Ко всему прочему, Вера обладала фантастической энергией. Устраивая свои дела,
она с той же методичностью и упорством занималась моими. Отвезла меня сфотографироваться
для заграничного паспорта, купила несколько неброских, но модных нарядов («Даже
в инвалидной коляске необязательно выглядеть пугалом»), заставила постричься.
Последнему, кстати, я отчаянно сопротивлялась. Перспектива ежедневно торчать у
зеркала и делать прическу приводила меня в ужас. Но Вера была непреклонна:
- Во-первых, тебе минимум полгода придется провести в клинике и большую часть
этого времени — лежа. Зачем тебе косы? Конечно, там за тобой будут ухаживать и
все такое, но если можно избежать каких-то хлопот... И потом, ты сразу помолодеешь.
Твой «кукиш» на затылке делает тебя старухой.
- Кого мне обольщать? — огрызнулась я. — С прической или лысая — все равно калека.
Вера присела передо мной на корточки и заглянула мне в глаза:
- Тебе нужно начинать лечение не с операции, а с отношения к себе. Тебе только
тридцать девять лет, и пятьдесят шансов из ста, что вторую половину жизни ты проведешь
нормальным человеком. Учись им быть. Прямо сейчас, не дожидаясь, пока начнешь
ходить.
- А если не начну?
- Представь себе, и в этом случае нужно за собой следить. И в этом случае ты можешь
выйти замуж и даже иметь детей, я знаю такие случаи.
- Тоже за инвалида? Две коляски в одной квартире?
- Все, — подвела итог Вера. — Завтра повезу тебя в парикмахерскую. И как бы ты
ни верещала, заставлю стать красивой женщиной. Если не получится — значит, и лечиться
не нужно, потому что, извини, на тебя без слез не взглянешь.
Спорить с ней было невозможно. Да и соблазн, честно говоря, был велик. Я ведь
ни разу в жизни не была в парикмахерской. До того, как получила травму, мне там
было просто нечего делать, а после — тем более.
Поэтому, наверное, было достаточно забавно наблюдать за мной со стороны. В небольшом,
но изысканном салоне красоты я пялилась на все так, как дикарь из джунглей на
современный западный город. Правда, долго таращиться мне не пришлось: меня положили
на спину на кушетку, густо намазали чем-то физиономию и велели тихо лежать с закрытыми
глазами. А пока я лежала, что-то делали с руками и ногами. Точнее, не с ними,
а с ногтями. Я мысленно сказала: «Черт с вами, делайте, что хотите» и попыталась
думать о чем-нибудь постороннем.
Потом, слава Богу, первый этап закончился. Крем с лица стерли, посадили перед
зеркалом и стали колдовать над головой. Тут уж глаза я закрыла по собственной
инициативе.
Открыла я их, когда услышала голос Веры:
- Все, трусишка, разжмуривайся и посмотри, что получилось. Если не понравится,
значит, у тебя вообще нет вкуса.
И я осмелилась взглянуть на свое отражение...
Конечно, чуда не произошло: из зеркала на меня не глянула двадцатилетняя блондинка
с огромными голубыми глазами и точеным личиком. Но в какой-то степени чудо состоялось.
Я увидела действительно молодую женщину, с коротко подстриженными пышными волосами,
пепельно-русый цвет которых прекрасно сочетался с темно-карими глазами. Моими
глазами, но без морщинок под ними. И лицо было мое, но новое. Как будто взяли
старую, запылившуюся, давно немытую чашку и привели ее в порядок. Чашка-то осталась
прежней, но выглядела другой. Новой.
Дома Вера заставила меня прослушать краткий курс пользования косметикой и на мне
же продемонстрировала ее эффект. Подчернила ресницы, припудрила нос. И страшно
довольная результатом, умчалась по своим делам. А я осталась сидеть перед зеркалом
дура дурой, и только чудом не просмотрела в нем дырку.
В тот вечер Никита пришел домой довольно рано, и не с дамой, а со Славой. Это
был как раз период активного ухаживания моего соседа за Верой. Славу же он привел,
по-видимому, для моральной поддержки: один Никита никак не мог добиться даже микроскопического
успеха.
Я все еще сидела перед зеркалом, когда Слава постучал ко мне. И не успела развернуться
к двери — наши глаза встретились в зеркале. И обычно невозмутимый и даже флегматичный
Слава буквально «уронил челюсть»:
— Что ты с собой сделала? — хрипло спросил он.
Меня охватил страх. Я так и знала, что стану посмешищем в глазах окружающих: паралитик
с модной прической и накрашенными губами. Слезы как-то сами полились из глаз —
а это вообще был конец: Слава женских слез не выносил органически, о чем меня
же неоднократно предупреждал. Кроме того, защипало глаза — я забыла о подкрашенных
ресницах, и половина туши с них уже была на щеках.
- Подожди, подожди, прекрати реветь! В чем дело? Почему ты плачешь?
Слава, как ребенку, вытер мне щеки своим платком. Спасибо хоть высморкаться не
заставил...
- Ну вот, так даже лучше, а то совсем незнакомая дама была. Что случилось, из-за
чего слезы?
- Я себя изуродовала, да?
Слава изумленно вытаращился на меня и расхохотался:
- Дурочка ты, какая же ты, оказывается, дурочка! Изуродовала? Да я дар речи потерял,
когда тебя увидел. Ты, оказывается, хорошенькая...
- Шутишь? — не поверила я своим ушам. — Или издеваешься?
- Ни то, ни другое. Я же не сказал что ты — красавица, это было бы неправдой.
Но хорошенькая — безусловно. В тебя просто можно влюбиться...
- Вот именно, — с холодным достоинством сказала я. — Что у женщины в голове, что
у нее в душе — вас совершенно не интересует. Главное, чтобы была хорошенькая,
а еще лучше — красивая.
- Ну, в голове у женщины редко бывает что-нибудь путное, тут ты меня не переубедишь.
А в душе... Извини, но когда человек впервые знакомится с женщиной, он не может
ей в душу заглянуть, он, представь себе, смотрит на лицо. А некоторые, ты уж извини,
даже на фигуру. Безобразие, правда?
- Слава, ты что тут застрял? — заглянул в комнату Никита. На меня он даже не посмотрел
— Веры дома не было, остальное его не занимало совершенно.
- Посмотри на это дитя, — предложил Слава. — Девушка переживает, считает, что
ее изуродовали.
Никита глянул на меня и вытаращил глаза:
- Интересно, и где все это было до сих пор? Мой старший сын сказал бы: «Классная
чувиха»!
Тут хлопнула входная дверь, и Никиту как ветром сдуло: пришла домой Вера. Слава
вышел за ним, по-видимому, так было договорено. А я достала подаренную Верой тушь
и поправила «фасад». Настроение было прекрасное.
Оно не ухудшилось и в последующие дни. Вера загрузила меня так, что мне некогда
было думать. Она устроила так, что удалось продать всю мою мебель, по дешевке,
конечно, но и это было не лишним для меня. Помогла раздать одежду, которая мне
уже не могла понадобиться, а просто выбросить — рука не поднималась. За всем этим
приходили люди, смотрели, приценивались, что-то забирали сразу, что-то оставляли
мне до отъезда. Кровать, например. Или мамин трельяж. А я собирала то, с чем ни
в коем случае не хотела расставаться: фотографии, кое-какие безделушки, немного
книг.
В один прекрасный день Вера вошла ко мне в комнату, держа руки за спиной.
- Угадай, что мне подарил наш великолепный Никита?
Я пожала плечами. Вера протянула мне на ладони небольшую новехонькую коробочку.
А в ней были...
- Серьги Лидии Эдуардовны! — ахнула я.
- Я так и думала. Иначе не взяла бы. А теперь мы проделаем маленький фокус...
И Вера быстро вынула у меня из ушей старенькие мамины еще сережки и вдела бриллиантовые.
- Тихо, не возникай! — осадила она меня. — Это не его, правда? Он их не покупал,
он их просто спер. Теперь они мои, раз он мне их подарил. А я хочу подарить их
тебе, вот и все. Пусть у тебя будет память о старухе. Она же тебя любила, да и
ты ее тоже.
Я уже говорила, что спорить с Верой было бесполезно. А потом она жестоко подшутила
над Никитой, безошибочно хлестнув по самому уязвимому месту: мужскому самолюбию,
и ему уже было не до объяснений.
- Ну вот, — объявила незадолго до моего отъезда Вера, — практически весь дом уже
отселен. Как только ты улетишь, перебираюсь в гостиницу и начинаю реконструкцию
здесь. Твоя квартира будет на верхнем этаже, рядом с моей. Есть особые пожелания?
Я только махнула рукой. После того, как Вера заставила меня взять официально заверенный
документ о том, что мною, Региной Степановной Белосельской, передана Вере Сергеевой-Метс
внушительная сумма в долларах для вложения в дело, мне уже желать было нечего.
Сокровище старого присяжного поверенного Лоскутова, которого я в глаза не видела,
позволило мне перестать терзаться мыслью о том, что меня кто-то будет содержать
из милости до конца моих дней. И это ощущение независимости, пожалуй, значило
для меня больше, чем изменения в моей внешности или даже перспектива стать полноценным
человеком.
- А Никиту ты куда определила? — поинтересовалась я.
- Он получил однокомнатную квартиру... Нет, я гуманнее, чем ты думала: не в Бутово
и не в Митино. Здесь, в центре, только вне Садового кольца. На другой его стороне
и в обычной девятиэтажной башне. И думала я при этом не о нем, а о тебе.
- Обо мне?
- Да-да, именно о тебе. Знаю, что ты будешь переживать за своего возлюбленного.
- О ком ты? — фальшиво спросила я. Мне и так было ясно — о ком.
- Конечно, о твоем прекрасном Славе. Тем более, что я к нему никаких претензий
не имею. Так вот, чтобы ему не приходилось мотаться к своему закадычному другу
на другой конец Москвы... Нет, не делай вид, что тебе это безразлично. Ты же влюблена
в Славу, это только слепой не увидит.
«И он сам», — подумала я, но не стала произносить вслух. Может быть, так даже
лучше. Пусть остается в блаженном неведении.
Я не видела Москву двадцать лет, и по дороге в аэропорт смотрела из машины на
улицы родного города с любопытством иностранки. Было вполне вероятно, что больше
я их никогда не увижу. И от этого, разумеется, было грустно, но я помнила про
подведенные ресницы и плакать воздержалась.
Таможню прошли мгновенно: у меня был один чемодан и дорожная сумка. Икону Лидии
Эдуардовны я оставила Вере — на сохранение. Пусть она ждет меня дома, ведь если
я поправлюсь, я вернусь, я непременно вернусь в свой дом в Чистом переулке под
защиту Николая-угодника.
Вера поцеловала меня на прощание, и через несколько минут я уже была за границей,
куда провожающих не пускали. Самолета я не боялась, хотя летела первый раз в жизни.
Пересилило любопытство или я была просто взвинчена до предела, так что для других
эмоций у меня уже не было сил.
Два часа спустя, когда мои соседи по креслам мирно дремали, я вспомнила наше со
Славой прощание. Оно было не слишком долгим, но... Но оно дало мне силы улететь
и попытаться начать жить заново.
- Скажи мне, — попросила я, — а если я вылечусь и вернусь сюда, мы будем с тобой
иногда видеться?
- Конечно, будем, малыш. И видеться будем, и в театры ходить.
- А может быть, ты в меня тогда влюбишься? И у нас будет настоящий роман, как
в кино?
- Как в кино не будет. У нас с тобой будет роман, как в жизни, настоящий. И я
буду любить тебя вечно... пока не надоем.
- Нет, — решительно сказал я, приняв его тон и его условия игры. — Если уж у нас
будет настоящий роман, то пусть все будет по-настоящему. Сначала бурная страсть,
потом я начну устраивать тебе сцены ревности, и ты меня бросишь. Все, как в жизни.
- Малыш, ты прелесть, — засмеялся Слава, — я все сделаю так, как ты захочешь.
Только вылечись.
И он опять поцеловал мня в лоб, как ребенка, а потом — в губы. И, уже стоя в дверях,
сказал:
- Только вылечись. И возвращайся.
Он уже не смеялся.
«Я вылечусь и вернусь, — подумала я, глядя в иллюминатор на белоснежные облака
внизу. — И даже если у нас с тобой не будет вообще никакого романа, я знаю, мы
будем видеться, а я буду тебя любить. В конце концов, у судьбы не бывает блатных
вариантов. А я вылечусь и вернусь - к тебе».
Главная
Приезд
Веры внес в мою жизнь столько всего нового: что в первые дни я буквально потеряла
голову. Мне все казалось, что это — сон, сказка, розыгрыш. Словом, что угодно,
только не реальность. С какой стати ей хлопотать о давно оставленной в Москве
соседке по коммунальной квартире? Любой нормальный человек попытался бы забыть
все, связанное с нелегким прошлым, как кошмарный сон. И — на тебе!
